『俄罗斯风』安热丽娜·波龙斯卡娅诗选
安热丽娜·波龙斯卡娅(Анжелина Полонская):俄罗斯女诗人,1969年生于莫斯科州的马拉霍夫卡。自十七八岁便开始自觉地从事写作。本职为冰上芭蕾舞蹈演员。1995年至1997年曾生活于拉丁美洲。
第一本诗集《我的天上明灯》出版于1993年,在此前已经在《接班人》杂志正式发表过作品。1998年“莫斯科作家”出版社出版了第二本诗集《波龙斯卡娅诗集》。
结束了自己的冰上生活后,安热丽娜决心投身于文学事业。她的作品陆续发表于一些著名期刊,如《莫斯科共青团员报》《事实与论据》,以及《莫斯科信使》《都市评论》《诗刊》等杂志。
自1998年起,成为了莫斯科市作协会员。
在加琳娜·斯塔罗沃伊托娃去世日,她参与了民主力量在文化中心广场与普希金广场组织的集会讲演。
1999年,在《世纪报》的资助下,出版了诗集《普通人眼中的天空》,并且得到了“Europa+”电台推介部经理瓦朗佐夫的宣传报道支持。
此书曾在1999年9月第一届莫斯科国际诗人节上展出。同年10月,在美国芝加哥西北大学举办的国际研讨会上展出,这一次,年轻的女诗人参加的是第一届以“三方土地,三代人”命名的诗歌节,他们邀请了三个国家:俄罗斯、波兰、斯洛文尼亚的诗人,以及来自美国的文学评论家、出版商与诗人。俄罗斯出席的诗人有:安·沃兹涅兴斯基,阿·特卡钦科,以及年轻一代诗人的代表波龙斯卡娅。西北大学校长库吉克致开幕辞。《芝加哥论坛》报刊载了对诗人的访谈以及译诗。译诗被选入斯拉夫学与比较文学教研室教授沃卡特尔编撰的双语诗集。
2004年8月,美国芝加哥Northwestern Press出版社出版了她的双语诗集《呼唤》。至今安热丽娜·波龙斯卡娅已出版了四本诗集。
她的作品被译成英语、西班牙语、斯洛文尼亚语与马其顿语。
她参加的国际诗人节有:Cristal Vilenica, Slovenia,2000, Medelilin, Colombia,2002, Austin, Texase,2003, Poetry Africa, 2003, Struga Poetry 2003。
从2003年起,波龙斯卡娅成为国际笔会中心成员。
《1937年》
我们曾在这样的国度生活,
一位先生常常厚颜无耻,
他挑选那些红脸蛋的卖奶女,
她们恐怕也不会拒绝。
人们都患了坏血病,
只有一个人在铸铁的床上幸存,
其余的——向着冻实的土地
咬牙切齿地吐着唾沫。
1937 год
Мы прожили в стране,
где годами хамил Господин,
Выбирая румяных молочниц,
и те отказали едва ли.
Заболели цингой,
выживал на чугунных кроватях один,
Остальные – в промерзшую землю
зубами плевали.
《白色的亚麻……》
白色的亚麻被颤栗的手指摊开,
时光不能挽回,它们像积水汇入弯曲的下水道,
撕碎的巢穴暗下来,
简易房的眼眶斜向
天空的介壳,
太阳在那里生活,并错误地坠入东方。
Белый лен...
Белый лен в оправданье дрожащие пальцы стелили,
Не спасло дней, сползающих жижей в кривой водосток,
Разоренные гнезда чернели,
Глазницы бараков косили
В этот панцирь небес,
Где и солнце живет, по ошибке садясь на Восток.
《致战神玛耳斯》
松树的提琴哭泣了一夜,如今它们不再作声,
月亮在盛有冰水的杯子中消融。
在我的眼前人们走着自己的路:
有人手中怀抱婴儿或用丝网拖着野兽
经过我的窗口,黑暗把我封堵在那里慢慢死去,
如同法老的妻子。
虚无为他们预备下了罗网,以及斧头
深红色的闪电延伸到每个人的上空。
你看见树冠凋谢的橡树——它倒伏,
恰似湿润的叶子,从枝头脱落。
千百个奴仆准备帮助我:
灯光,书籍,墨水……可我能做什么?
只把这些诗句带给无法收买的战神。
К Марсу
Всю ночь плакали скрипки сосен, теперь они смолкли,
и луна тает в стакане со льдом.
Люди проходят свой путь пред моими глазами:
кто-то младенца несёт на руках или зверя
волоком тащит мимо окна, где тьмой замурована я,
словно жена фараона.
Небытиё уготовило сети для них, и секиры
багряные молний распростёрты над каждым.
Видишь дуб с облетевшею кроной – им лежать,
словно мокрым листам, отлучённым от ветки.
Сотни слуг мне готовы на помощь прийти:
лампа, книги, чернила…. Только что я могу?
Принести эти несколько строк неподкупному Марсу.
《鱼》
在那里,鱼缸的玻璃后面,鱼们睡着觉等待天平。
时间一分分从指针上滴入水里。
大街的鬓发被拆散
人群在膨胀,空气在结冰。
“冬天”,在大雪冰封的窗下敞开衣襟
人们呼唤并赞颂着蔚蓝的处女地。
鱼们在睡觉,鲜活的血液还在奔流,
告别奴役与自身的灭亡,
但扩散的眼神却记牢了砝码。
Рыбы
Там, за стеной аквариума, спят рыбы в ожидании весов.
Со стрелок капают минуты в воду.
Проспекта развороченный висок
набряк толпой, и леденеет воздух.
?Зима?, - кричат и славят голубую новь
под окнами снегов в распахнутом мундире.
Спят рыбы, и бежит ещё живая кровь,
но глаз растёкшийся запоминает гири,
прощая рабство им и собственную гибель.
《离别》
致A.B.
围墙矗立。……可我每次还要返回那里。
离别,如同风暴中桅杆下的死亡。
天色渐暗。头上的光环被剥夺
残缺的月亮滑入窗帘的后面。
越向前走,道路变得越可怕。
空旷关注着我们的脚步,它已被黑暗充满。
而那颗星星在其中最为孤独,
叶子翻飞,飘向讲经的圣坛。
于是,有一天我们打开门栓,
恍然大悟,向着远山进发,永不回返。
透过窗户的云母眺望森林,
把野兽拖向自己的咽喉。
Разлука
А.В.
Но стены.…Всякий раз я возвращаюсь к ним.
Разлука, словно смерть под мачтою во время шторма.
Темнеет. Головы лишённый нимб
луны неполной катится за штору.
Чем дальше, тем дорога всё страшней.
Пространство наши стережёт шаги, разбухнув мглою.
И та звезда всех сиротливей в ней,
что лист перевернёт на аналое.
Так, отворив однажды щеколду,
прозрев, уходят, чтобы не вернуться, в горы,
глядят на лес в оконную слюду,
и тащат зверя к собственному горлу.
3.11.03
《凶手》
不是轮船,不是码头,不是旗帜。
是人们的影子绊住了马腿。
战神的半张脸上热血淋漓,
天堂门前的松林把长矛折断。
仿佛纸浆烫伤了手掌!
凶手,我们把自己的面包与鲜血
默默地献给谁——凶手的奴役
总是如此,他会将我的一只手切除。
他还会走进我信仰基督的房子,
目光中含着圆月般的惧怕,
他拒绝了我的面包,梦境,和血液。
那我就把另一只手给他。
Убийца
Ни корабля, ни пристани, ни флага.
Теней людских стреноженные кони.
Залит горячей кровью профиль Марса,
и сосны о врата небес ломают копья.
Как жжёт ладони молоко бумаги!
Убийца, коему отдам без звука
свой хлеб и кров – таким бывает рабство
убийцы, что мою отнимет руку.
И он войдёт в мой дом библейской верой,
неся во взгляде ужас полнолунья,
и хлеб, и сон, и кров мои отвергнув.
И я отдам ему другую руку.
《呼唤》
呼唤,撞击着盲目的窗子,颤抖的呼唤,
撞击着这些墙壁,仿佛楔入钉子并非偶然。
呼唤发自喉咙,好像来自被囚禁的鸽子,
在狭窄荒凉中刺入,手指低垂的葡萄串。
在它们之间,在灼热空气中的白雪之间,
如同剪开的布匹,如同肉体,为手术刀所熟知。
多么寂静!不知是灼热地沿着面颊,还是
从空中飞絮般融化,水滴般滑落。
呼唤!你不为人所知,似车轮未被摧残,未被驱赶,
神经质般,向着拱门上受潮的石头飞翔。
紧随其后的——只有闪电般的目光,今天,明天,
遗留在独自降临的蓝色黄昏里。
1999年12月29日
Голос
Голос, бьющийся о слепые окна, дрожащий голос,
в эти стены, словно и не случайно набиты гвозди.
Голос из горла, как будто из неволи голубь,
натыкаясь в тесноте на глухих, на пальцев свисающих гроздья.
Между ними, между, в калёный снегами воздух,
вспоротый как ткань, как плоть, узнавшая скальпель.
Тишина какая! То ли горячее по щеке, то ли просто
хлопья с неба тают и скатываются по ней в виде капель.
Голос! Не пойман, колёсами не покалечен, не загнан,
нервный, летящий под сыреющий камень сводов.
Вслед - только взгляды-молнии прихожан, сегодня, завтра,
остающихся в синих сумерках своего прихода.
28 декабря 1999 год
《我冷……》
我冷。我知道,自己身为俘虏。
像任何一名俘虏——我面目不定,害怕的
不是石头,不是锁链和城堡,
而是,神经把琴弦弄断。
害怕盲人们如同一个人,在我的面前——
预感到了自由,在黑暗中划着十字。
害怕剑客在鹅卵石上跳跃翻滚,
把克里姆林宫的城堞当作骑兵。
害怕地狱也亲自敲打着我的门扉,
它不会等到老年的病痛,
所有的痛苦中它更喜欢——窒息。
它走来,坐上长椅。
害怕敌人被摧毁了,河水静无声息。
废墟的风景缓和了苦痛。
害怕他用钥匙打开城市,
从手中喂食看门的狗群。
2003.12.10
Мне холодно...
Мне холодно. Я знаю, что в плену.
Как плен любой – мой многолик и страшен
ни камнем, ни замким иль башней,
но тем, что нерва рвёт струну.
Что, как один, передо мной – слепцы,
свободу чуя, крестятся во мраке.
Что на булыжник валятся рубаки,
приняв за конницу кремлёвские зубцы.
Что ад стучится лично в дверь мою,
не дожидаясь старости недуга,
предпочитая мукам всем – удушье.
Приходит и садится на скамью.
Что враг разбит, и стихло у реки.
Пейзаж руины притупляет горечь.
И Он ключами отпирает город,
и кормит псов сторожевых с руки.
10.12.03.
《轮船起航》
因为孤独大西洋掩藏起自己,
轮船起航,为忠诚的侍从留下窗前的女人。
我识别着,城墙男子般的呼唤
如何在安静中宣扬。
而时间永远是上帝的仁慈。
女人们离去,为风留下了墙壁。
狗们成为这次大屠杀的幸存者
孤独地留在世纪粗暴的榜牌之上。
锈蚀的锁链,是否可以烂掉?
其中的某一天,人们将给狗以自由。
剩下的还有星星与空气,
星星与空气,留在海洋虚无的上空。
就这样直到永恒——期待着奇迹,
期待着隐居或是寻找宿营地,
鬓发似的暂时贴近黑暗,
但轮船起航,消失得无影无踪。
2004.04.04
Но корабли уходят
Атлантикой от одиночества укрывшись,
уходят корабли, оставив женщин верной свите окон.
Я различаю, как в часы затиший,
неженский стены оглашает окрик.
Но время всё же милосердней Бога.
Уходят женщины, оставив стены ветру.
Псы остаются из живых на этой бойне
за одиночество последними на грубых досках века.
Что, ржавчиной истлевши, цепи могут?
В один из дней и псам даруют волю.
Останутся ещё звезда и воздух,
звезда и воздух, над пустыней моря.
Так будет вечность – в ожидании чуда,
в затворничестве иль в поисках ночлега,
виском ни прислонишься к тьме покуда.
Но корабли уходят, канув в Лету.